Интервью с Катериной Клодт

«Наши родители любят нас и хотят, чтобы мы были счастливы, а не оплакивали их заживо»: Катерина Клодт — старшая дочь Юрия Дмитриева, нашего коллеги из Карельского Мемориала, несправедливо осужденного на 15 лет строгого режима. Лена Кондрахина записала монолог Катерины: воспоминания о папе из ее детства, о поездках на раскопки в Сандормох, о переживании «дела Дмитриева» и о том, как важно за ролью «родственника политзаключенного» видеть живого человека во всей его полноте — со своим правом на слабость, на радость и на собственную, отдельную от системы жизнь.    

Мастер на все руки

Мое детство было самым обычным, советским: садик, школа, работающие родители. Но папа всегда выделялся — он был мастером на все руки. Вся наша детская мебель — двухъярусные кровати, парты — была сделана им. Он хотел, чтобы все было и функционально, и красиво. У нас всегда жили животные: хомячки, крыски, рыбки — любовь к ним папа прививал нам с самого детства.

Помню один Новый год. Тогда еще были старые пылесосы, которые жутко жужжали и поскрипывали. Папа разобрал такой пылесос, приспособил его как механизм и поставил сверху елку — и она крутилась! Сейчас такое редко встретишь, а тогда для меня это было маленьким чудом.

Он вообще умел радовать мелочами. В первом классе перед самым Новым годом я попала в больницу. Папа где-то раздобыл костюм Деда Мороза, и его как-то пропустили. Он поздравил всех детей в отделении, раздал конфеты, никого не обделил. Я сейчас думаю: смогла бы я так? Наверное, нет. А он смог. С мамой, такой мягкой и доброй, у нас были свои отношения, а с папой всегда можно было поговорить абсолютно обо всем. Мы были скорее друзьями.

Сандормох

Когда мне было 12 лет, папа предложил нам с братом поехать на раскопки. Выезжать нужно было уже через полчаса. Не знаю, что меня тогда сподвигло, но я сразу сказала: «Я еду с тобой». Я вообще любила ходить с ним на работу.

Старая машина, собака — и вот мы едем. Нас поселили на берегу озера в деревянном доме. Там я познакомилась с Ириной Флиге. Тогда я еще не до конца понимала масштаб происходящего, но видела все своими глазами. Мы бродили по лесам, папа старался что-то объяснить, вокруг роились тучи оводов. Взрослые спорили между собой, Ирина Флиге и Вениамин Иофе считали, что нужно искать в другом месте, мы пошли с ними в другую сторону по центральной дороге. Не помню, что у них там произошло, но вдруг папа догоняет нас и кричит: «Нашел! Садитесь в машину!».

Он подвел меня к небольшой ямке: «Видишь углубление? Никогда не подумаешь, что это может быть могила. А теперь присядь и посмотри, сколько таких ямок вокруг». И их правда было очень много. Потом приехали солдаты, которые помогали экспедиции вскрывать эти ямы, — совсем мальчишки, 18–19 лет, с еще неокрепшей психикой. Кому-то из них становилось плохо, каждый реагировал по-своему. А мы с Ирой сидели и обычным красным лаком раскрашивали колышки, чтобы отметить количество найденных могил.
О папе все узнали, когда его посадили, но в определенных кругах он был известен давно. Для людей он герой, а для меня — просто папа. Его работа по восстановлению имен — такая же работа, как у сантехника или стоматолога, которую кто-то должен делать. Он в ней специалист, и специалист отличный. Эту работу не каждый сможет делать — нужно быть вовлеченным всей душой. Я им всегда гордилась. Помню, как в детстве папа просил, чтобы мы диктовали карточки, а он вносил их в компьютер. Я не могла разобрать рукописные буквы, хотела гулять, а он сердился, если я что-то читала неправильно.

Место силы и дикая злость

Когда я осознала масштабы Сандормоха, это стало личной историей. У моего сына там расстреляны родственники по папиной линии. Маминого дедушку — моего прадеда — тоже расстреляли. Когда я вижу, скольким людям он помог узнать, где похоронены их близкие, меня охватывает смесь боли и восторга. Когда папа впервые привез моего дедушку на могилу его отца, дедушка плакал.

Сандормох — это место силы. Это место скорби, которое объединяет разные национальности. Там нет врагов, никто не конфликтует. Всех постигла одна участь, там нечего делить.

То, что сейчас происходит с урочищем, вызывает у меня дикую злость. Я не понимаю: почему новые теории нельзя было обсудить с папой? Создается впечатление, что он им просто мешал. Его посадили, и в Сандормохе стал происходить какой-то ад: как будто убрали «лишнее звено» и начали писать свою историю. Папа — профессионал, он знает это место как никто. Почему вы не проводили эти раскопки РВИО, когда папа был на свободе? Почему сейчас нужно твердить, что все было «не так», когда в тюрьме человек, который посвятил этому месту полжизни? Это больно.

«Я была функцией»: депрессия и арест

Долгое время после ареста отца я была просто «функцией». В 2013 году у меня погиб муж, я впала в тяжелую депрессию. Тогда именно папа вытаскивал меня. Он не лез с советами, но когда я пришла к нему, не желая больше жить, он, как маленькому ребенку, стал рассказывать мне, что происходит с душой мужа. Его плечо было мне необходимо, чтобы справиться. И представляешь — в один момент у тебя случается горе, с которым ты обычно идешь к нему, но именно с ним самим случается беда.

Мой сын повзрослел раньше, чем должен был. Были периоды, когда я по шесть дней не вставала с кровати. У меня начали крошиться зубы, выпадать волосы. Дети ухаживали за мной, готовили поесть. Суды, передачи, дорога домой — и я просто падала, не в силах стоять. Сын тащил меня до кровати. Ночью мучили кошмары.
Второй арест стал еще тяжелее — я поняла, что больше не могу даже плакать. Эмоции перестали выходить наружу, я начала жрать себя изнутри. Я ходила на суды, и со стороны никто не мог подумать, что я в глубокой депрессии. Папа, человек с жестким характером, не сразу понял, что со мной. Ругался: «Ты же сильная, ты не глупая!». А я объясняла: «Я не железная, я человек».

Сейчас я научилась выстраивать границы. Я почти не смотрю новости — как сильный эмпат, я пропускаю все через себя, и это меня разрушает. Теперь мы говорим с ним по телефону о самом житейском: как дела, что кушал, какая погода. Наконец-то он это принял. Он звонит, а я говорю: «Я только проснулась, я поела».

Абсурд как метод 

До начала всего этого папа предупреждал меня: «Будь аккуратна». Он знал, что его могут или посадить, или убить. Я спорила: «Ты делаешь благородное дело, за что?». Я была в розовых очках. 

Когда его задержали, у меня была высокая температура. Он позвонил из СК и сказал: «Меня задерживают на 8–15...». Я думала — дней, а он имел в виду — лет. Мои нервы тогда просто сдали. Я стала орать в трубку, требовать следователя. Его увезли в ИВС. Следователь мне отрезал: «Я хочу спать, поговорим потом».

Весь судебный процесс был абсурдом. Экспертизы проводила какая-то «шарашкина контора», люди, не имеющие к теме никакого отношения. Меня вызвали свидетелем со стороны обвинения — это было верхом цинизма. Но мне было все равно, лишь бы выступить и получить право на свидание. Когда после первого оправдательного приговора тут же придумали новое дело про «иные действия сексуального характера», стало ясно: его не отпустят. Оправдательные приговоры системе не нужны. Судья, вынесшая нужный им вердикт, сразу ушла на повышение. Все прозрачно.

«Дочь Дмитриева»

К счастью, мои друзья знают папу с самого детства. Когда все это случилось, они были возмущены, девчонки плакали, многие хотели идти в суд доказывать его невиновность. И учителя в школе, где учились мои дети, все прекрасно понимали. Никто не отвернулся, все передают папе приветы. Мне очень тяжело дается этот образ «героини». Люди пишут: «Катя, ты войдешь в учебники истории вместе с отцом». Это накладывает страшную ответственность. Я боюсь ошибиться, боюсь вести себя «неприлично». Иногда хочется просто сойти с ума, напиться и плясать на столе, но я чувствую — мне нельзя, я же «дочка Дмитриева».
Это звучит как диагноз. Даже мой психолог постоянно повторял: «Ну вы же дочка Дмитриева...». Я просила: «Давайте уберем диагноз, я просто Екатерина!». Я чувствовала себя как какой-то потомок Волан-де-Морта, на которого все смотрят с замиранием сердца.

Но в этой публичности есть и свет. Папе приходят сотни писем от незнакомых людей. Мы празднуем его дни рождения в Зуме, поем песни, читаем стихи. Несмотря на то что все разъехались, папа ценой своей свободы объединил нас в одну большую семью. Однажды моя дочь Софья ехала в автобусе, и случайный попутчик, узнав, что она внучка Дмитриева, расплакался. Он жал ей руку, нес ее чемодан и благодарил за то, что делает ее дедушка. Это дает силы.

Шантаж ради жизни

Мы с папой похожи характерами, и иногда спорим по телефону до крика. Его фраза «Ну, жив пока» меня просто выводит из себя. И я начала его шантажировать. Говорю: «Если ты там сдашься, я покончу с собой. И ты будешь лежать на смертном одре и знать, что это из-за тебя». Только так я могу заставить его держаться.
Как-то он сказал: «Если умру, кремируй меня и прикопай в Сандормохе». А я в ответ: «Ни за что! Я тебя кремирую, засыплю в урну и буду везде с собой возить. Буду орать на тебя, ругаться, достану с того света. Будешь со мной путешествовать всю оставшуюся жизнь!». Он смеется: «Не приведи Господь! Ты должна меня закопать!».

О детях

Когда папу посадили, я все рассказала детям. Софья была маленькая, мы ее оберегали. Даниилу пришлось быстро повзрослеть. Когда я узнала, что на свидание могут приходить двое детей, я сказала, что приду с ними. Папа был против, не хотел, чтобы они видели его в тюрьме. Но я решила: мы семья, мы друг за друга. Он был рад в итоге. Даниил ходил чаще, относил передачи. Дети росли на глазах сотрудников СИЗО. Те порой говорили: «Даня, как ты вырос, какой жених!». Дети знают правду, гордятся дедом. Даник сделал мерч — футболки с фотографией, Софья тоже такую носит. Даниил делал мультик с киношколой про дедушку. Они ждут его. Папа для них — огромный авторитет.

Право на свою жизнь

Я до сих пор вздрагиваю, когда вижу полицейских или получаю официальные письма. Травма сидит глубоко, я только сейчас начинаю понемногу оттаивать.

Я хочу сказать всем родственникам заключенных: не забывайте про себя. Нельзя жить только мыслью о тюрьме. Когда ты сам в ресурсе, когда ты здоров и живешь свою жизнь — ты даешь близкому человеку гораздо больше сил. Папа живет моими рассказами о поездках, о детях. Наши родители любят нас и хотят, чтобы мы были счастливы, а не оплакивали их заживо.

Бог дает по силам. Иногда я думаю: «Господи, когда ты решил, что я титан?». Но человек ко всему привыкает. Главное — не терять веру и бороться за своих до конца. Любым путем.